|
Новости
из ВЯТКИ / 18
февраля:
в эфире радиостанции "Эхо
Москвы" вышел первый выпуск программы Никиты Белых "Дневник
губернатора" | наступление
гриппа на Кировскую область продолжается | в Белой Холунице
с мусором решили разобраться с помощью референдума
| сразу две вятских журналистки стали победителями престижных
всероссийских конкурсов
Любимый
город::
Свет
в Омутнинске
Член Союза писателей России поэт и литературный
критик Алексей Смоленцев получил премию “Вятский горожанин-2006”
за сборник произведений молодых вятских литераторов “Зеленая улица”,
составителем и редактором которого он был. Сборник получил высокую
оценку на всероссийском уровне и стал свидетельством того, что
в литературу вошло новое талантливое поколение вятских авторов.
А чуть раньше Алексей издал и составил книгу стихов своего отца
Ивана Смоленцева, поэта, главным в творчестве которого была ответственность
перед настоящим и будущим. Эти заметки Алексея Смоленцева - о
преемственности поколений, о свете, который дарит нам Вятская
земля.
Сначала было удивление. Думал, во всех райцентрах наших вятских
бывал. Но вот - Омутнинск. Может, забылось? Нет, точно не был.
Историю его почти не знаю. Сам город толком не видел - что за
день рассмотришь? Но открылся Омутнинск, стал для меня главным.
“Париж стоит мессы”? А Омутнинск вечерни стоит.
Служба вечерняя
Ближе к сумеркам вышел из центра города на берег
Омутнинского пруда. Чаша. И по диаметру от меня на том краю -
храм белый с зеленым покровом. И над водой мелькнуло: Покрова
прямо-таки. Нет, конечно, легкости той, как у церкви Покрова на
Нерли, та просто парит. А омутнинский - основательный такой:
“...как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело”. А ведь похоже.
Есть мощь у храма в Омутнинске, но и легкость есть. Крейсерская,
что ли? Корабль - по ощущению. А если точнее - ковчег. И поспешил
я к ковчегу. Представил на миг тот берег без храма, и зябко стало
на душе. И куда бы я тогда спешил в вечернем Омутнинске?
Но мне еще дойти надо до храма. И служат ли там? Вхожу - служат!
Евангелие выносят. И молят преподобного Трифона Вятского и всех
святых, в земле Вятской просиявших... Потом елеопомазание. И уже
переполнено сердце. Какую радость подарил Омутнинск - служба вечерняя.
Одно печалит - прихожан в храме в ту пору было человек пять. Правда,
к помазанию женщина подошла с детьми - один у мамы на руках, второй
большенький, сам идет. Они, Омутнинск, твоя надежда. И пока стою
и думаю так, одна из женщин-свешниц выключателем на стене щелкнула,
в проеме пола свет затеплился. Сделал я несколько шагов, правее
встал - напротив проема, оградкой огороженного: вниз ступеньки
уходят. На арке над ступеньками написано, что воссоздан здесь
точный образ Гроба Господня. Спросил: можно ли приложиться? Можно.
Иду вниз осторожно. В арке - в три смирения (не погибели же) согнулся.
Гроб Господень в Иерусалиме, Гроб Господень в Омутнинске... Где
Иерусалим, где Омутнинск, где Вятка? Все здесь, все в нас.
Точка отсчета - сердце
Вернулся наверх. Вновь вечерня правит свой мерный ход, мысли и
сердце не со мной, словно у Гроба Господня остались. Строки отца
своего, Ивана Смоленцева, вспомнил:
Объехав все стороны света,
Изведав все грани судьбы,
Однажды поймешь, что планета
Тесней деревенской избы...
...Но даль для кого-то
И этот твой край, где живешь.
Все дело лишь в точке отсчета.
И это ты тоже поймешь.
Может, пришло мое время понимать. Если не саму
жизнь, так хоть отца своего понимать, Отечество? Вспомнил и Крупина
с его щемящим сердце рассказом “Отец, я еще здесь!”. Так вот,
литература русская - не текст, не сюжет - наитие. Один выжил,
выстрадал, поднял с Божией помощью из самых своих глубин простые
русские слова, а другой в них свою жизнь читает - не текст, не
сюжет, а то, что написать, прочесть невозможно: боль и радость.
И повторяю (или сам свое говорю): «Отец, я еще здесь...»
Вышел из храма. Вроде и не поздно, но сумерки снова уплотнились,
слились. Чуть отошел, остановился. И замер, красотой пораженный.
Вечерний Омутнинск со стороны храма напомнил Феодосию! Почему?
Вспомнил: сидел на тусклом галечнике темного морского берега,
громыхала набережная за спиной, пронзали вечность зеленые спицы
лазера, а вспоминался Грин: “Город выдал мне уже волчий неписаный
паспорт”. У него была Феодосия на последние годы жизни, но не
было Омутнинска.
А мы суетимся, пробегаем мимо, не замечаем, и огни Омутнинска
так же по берегу идут и дарят свет, сдержанный, с зеленоватым
оттенком. Это самое сильное впечатление - вечерний Омутнинск,
вид от храма. Всем землякам советую, посмотрите. Но чтобы именно
так город увидеть, еще, наверное, надо и в храме службу отстоять,
и ко Гробу Господню приложиться.
Понимаю, заносит поэтов. Понимаю, что и тягот больше, чем радостей.
Так уж жизнь человеческая устроена. Омутнинск - рабочий город,
есть здесь металлургический завод. А заводам сейчас не просто.
Но когда на заводе просто было? Понимаю все, сам чуть не пятнадцать
лет отработал на производстве, металлургическом кстати. И все
равно: есть храм, есть красота. Красота спасет? Так думал о мире
Достоевский. Но под красотой Достоевский понимал единственно Христа.
Вот как отражение в Омутнинском пруду - вверх или вглубь? - а
свет один. И точка отсчета - сердце.
И захотелось вернуться
Возвращался в гостиницу по уже знакомой набережной. Стайка детей
лет 12 - 14 из света города уходит, ближе к пруду, в темень. И
тревожно за них. И как-то острей при этом взгляде вся вечерняя
безысходность районного городка...
Но днем, за полчаса до автобуса, зашел в библиотеку. И вновь поразился
- да здесь культурный центр! Книги, у стоек библиотечных очереди
читателей - есть жизнь, есть... Спросил у библиотекарей: “Откуда
такое чудо? Как выжили?” “Нас город наш поддерживает”, - с гордостью
ответили они.
Уезжая из Омутнинска, снова вспомнил и строки отца своего, которые
все к себе примеряю:
Под диктовку диктанты писал,
Изучал после альфы и беты,
В восемнадцать объехал полсвета,
В двадцать лет “все понятно” сказал.
А потом находить и терять
Привыкал, чтобы в тридцать отметить,
Что судьбы своей знаки-приметы
Никому не дано угадать.
Отец говорил мне: “Я только
к сорока годам поумнел. Вы сейчас взрослеете быстрее. Так что
тебе к тридцати многое яснее станет”. Переоценил меня отец. В
мои тридцать два я простился с ним на сельском кладбище села Косолапово,
что от Уржума в тридцати километрах. Я уходил жить. А он оставался.
Я шел и все оглядывался. Белел над белым - был февраль - меж коричневых
стволов свежий отцовский крест. Сейчас понимаю, это были первые
мои шаги на пути к себе. И не от отца я уходил, а начинал - долгий
ли, краткий - путь к отцу и к Отцу.
Первые в жизни молитвы - православное поминовение усопших - я
читал сорок дней по отцу, как раз до своего тридцать второго дня
рождения. Но поумнеть? Я и сейчас, к своим почти пятидесяти, не
знаю, что такое жизнь. Лишь чуть брезжит - да и то временами,
не часто, и не в уме и даже не в сердце, а где-то там, в солнечном
сплетении - теплый свет, который и есть жизнь. Но как его мало
во мне, как не пригодно для этого света все мое существо, связанное
с миром обидами, болью, желаниями. Лишь иногда стихнет все, отпустит
гордыня, и затеплится в груди смиренная лампадка... Так было со
мной в Омутнинске. У Гроба Господня. И мог ли я угадать?
Вернулся в Вятку, позвонил маме, рассказал про Омутнинск, спросил,
был ли в тех краях отец.
Ответила: “Там же леспромхозы кругом были - Омутнинск, Песковка,
отец неделями из этих командировок не вылазил. Разве не помнишь?”
И захотелось вернуться. Впрочем, я и так возвращаюсь к отцу и
к Отцу, а Омутнинск, Феодосия - лишь точки на этом пути.
Алексей СМОЛЕНЦЕВ.
"Вятский край".
|
