|
Новости
из ВЯТКИ / 14
апреля :
губернатор
Никита Белых направил в налоговые органы декларацию о доходах
| полпред Президента РФ и министр природных ресурсов и экологии
побывали на объекте
"Марадыковский" | водоснабжение
Кирова: реке Вятка ищут альтернативу | правительство области и
правительство Республики Беларусь подписали соглашение
| жители уржумского села Ашлань нашли оригинальный способ
зарабатывания денег | неизвестные мошенники ограбили сразу 7 коммерческих
киосков в Кирове
| судебные приставы
взялись за кировских интернет-должников | в Кирово-Чепецке поднимется
к небу пятикупольный храм
Далекое-близкое::
В
эвакуации
Шитово
Летом 1941 года нас, ленинградских школьников,
прямо из пионерского лагеря по железной дороге привезли в г. Слободской.
А дальше по тракту, ведущему в г. Омутнинск, мы добрались до деревни
Шитово Белохолуницкого района. Разместили всех в новой школе.
В нашем лагере (или детском доме?) были дети в возрасте от 4 до
13 лет. Все напуганы бомбежками, пожарами, лишениями, испытанными
в дороге. Из деревни первыми к нам прибежали ребята. Начались
расспросы, что и как, откуда, кто такие. Потом приходили взрослые,
охали и ахали, узнав, что мы из Ленинграда. К тому времени вокруг
города уже шли ожесточенные бои. Нас жалели, угощали молоком,
овощами, всем, чем могли.
Пока было тепло, нам жилось неплохо. Первые сложности начались
осенью. Так как новую школу мы заняли, то место для учебы в ней
нашлось только для младших классов. А пяти- и шестиклассникам
надо было ходить в деревню за три километра. Там, в старой школе,
мы вместе с местными детьми и постигали премудрости. Наступила
пора дождей. Деревенская улица стала труднопроходимой. Дорога
- сплошная грязь и вода. А на ногах у нас матерчатые стеганые
бурки. Галош не было. И в школу мы приходили насквозь мокрые.
Там нянечка, добрейшей души человек, собирала нашу мокрую обувь
и сушила ее в русской печи. А нас обувала в теплые деревенские
носки. Хуже обстояло дело, когда возвращались. Темно, грязно,
холодно. В доме тоже было темно, ведь электричество отключали
и он освещался лишь керосиновыми лампами. Но зато тепло: топили
печи. Вот только сушить обувь было негде. Уроков задавали мало,
и вечерами мы слушали радио: “После тяжелых кровопролитных боев
наши войска оставили...”
Помню, тогда нам все время хотелось есть. Наши местные приятели
делились с нами своими припасами. Кто-то давал кусочек домашнего
хлеба, кто-то - печеную картофельку или луковку. Только сейчас
можно по-настоящему оценить, чего это стоило. А еще они научили
нас всему, чем можно утолить постоянный голод. Мы с ними бегали
на поля, где весной из земли лезли песты. Или обдирали кору с
молодых сосенок и находили под ней что-то сладкое.
Неожиданность
Прошли осень и зима 1941 года. Об ужасах блокады
мы, конечно же, ничего не знали. В очень редких письмах от родителей
о том - ни слова (цензура). Мой отец был на фронте. Но в Ленинграде
оставались мама, бабушка, тетя с маленьким сыном. Каким-то чудом
все остались живы. В канун 1942 года взрослые организовали нам
елку. А весной на меня обрушилось неожиданное счастье: меня нашла
мама. С помощью папы она на военном самолете смогла вылететь из
осажденного города. И в один прекрасный день я слышу: “Юра Пискарев,
скорее вниз, тебя ждут”. Прибежал, а там стоит... мамочка! Она
сняла в деревне комнату и забрала меня к себе. Запомнились наши
соседи, тоже эвакуированные из Ленинграда, - Фаина Григорьевна
с 16-летним Витей, который чем-то болел, но был замечательным
рассказчиком, знал много всяких историй. Их папа, Владимир Поляков,
корреспондент “Красной звезды”, часто присылал с фронта вырезки
из газеты. И Витя читал их ребятам. А мы завидовали: вот какой
у него отец! Уже после войны я узнал, что Владимир Поляков стал
известным писателем-юмористом и писал даже для самого Аркадия
Райкина.
Федосята
Мама устроилась на работу в соседний колхоз. И
мы переехали жить в другую деревню с ласковым названием Федосята.
Она находилась в 5 - 7 км от Белой Холуницы, на Вятских Увалах.
Северная, пологая, сторона вела к водохранилищу. А южная, более
крутая, - к небольшой, чистейшей речушке Шелепихе. Деревня была
большая, где-то около 150 дворов. Вдоль речки тянулись колхозные
огороды, где росли капуста, морковь и турнепс - громадная, до
3 - 4 кг весом, сладкая, сочная (ничего вкуснее я в жизни не ел)
кормовая свекла. Из нее в больших корчагах в русской печи выпаривали
сладость. Получались кусочки, похожие на ириски, - наши конфеты
военной поры.
Часть дома, где мы теперь жили, занимала колхозная контора, в
которой и работала мама. Хозяйка наша, замечательная старушка
Анисья Никаноровна Зырянова, все знала и все умела. Ее муж умер
еще до войны. Старшая дочь, Дуся, жила со своей семьей по соседству.
А младшая, Лиза, работала в райцентре и у матери появлялась редко.
У Дуси было трое детей. Николай 18 лет, его не взяли в армию из-за
болезни. Зоя лет 15 - 16 - основная хозяйка в доме (мать с утра
до ночи на ферме). И Витя, мой одногодок, лучший приятель, постоянный
спутник и наставник. С Витей и Зоей я проводил много времени.
Вместе ходили в школу, делали уроки. В свободное время бегали
на рыбалку. Зимой, когда темнело рано, чтобы экономить керосин,
садились у чугунной буржуйки, пекли картошку или жарили ее тонкими
пластиночками и ели. Сидели в темноте, было тепло, сытно и очень
хорошо, даже о войне на время забывалось.
Важная должность
Я всегда чувствовал, что многие жители деревни
относятся ко мне тепло и с уважением, несмотря на то что мне шел
всего 13 год. Тут было, видимо, все: и то, что мы с мамой из легендарного
Ленинграда, и что моя мама - бухгалтер колхоза, а главное, что
и сам я уважительно относился к этим, ставшим мне близкими, людям.
Почти ежедневно после работы они собирались у конторы. Мужчины
курили и обсуждали фронтовые новости. Женщины рядили о том, чем
кормить семью, чем стирать белье, и чисто о своем, женском. Я
же читал им сводки Информбюро, письма, которые они получали, газеты,
их привозили из райцентра. После прочтения газеты тут же рвали
на самокрутки - считалось, газетная бумага самая “вкусная”. В
общем, был я в колхозе политинформатором. И для большей солидности
упросил маму купить мне кирзовые сапоги. Тогда же я попробовал
закурить. Сидим, взрослые люди, обсуждаем фронтовые дела, дым
стоит коромыслом. И вот Клавдий Семенович, ветеран еще первой
империалистической войны, не выпускающий изо рта трубку, набитую
самосадом, говорит: “А что, Михалыч, не попробуешь ли моего табачку,
он хоть и горлодер, но по сравнению с городскими хорками-махорками
для здоровья полезный, все насквозь прочищает”. Как тут отказаться?
Свернув цигарку и затянувшись Клавдиевым “фирменным-листовым”,
я понял, что означает выражение: “Дойдет до печенок”. Тут открывается
окно, слышится голос мамы: “Юрий, ты что, куришь?” Я же ничего
не могу ответить, горло перехватило. Клавдий Семенович бросается
на выручку: “Нет, что ты, Александровна, он просто побаловался”.
Взрослеем
Во время школьных каникул я упросил председателя
Илью Савельевича дать мне посильную работу. И до начала занятий
в школе мы с Витей помогали колхозу в уборке урожая. Вязали снопы
и ставили их в суслоны, собирали картофель и даже боронили землю
под озимые. В общем, делали все, что нам доверяли. Особое удовольствие,
конечно, получали от работ, связанных с лошадьми. Возили снопы
на ток. Картофель с поля в пожарное депо, где его просушивали
(затем сортировали: лучшие клубни государству, остальное колхозу,
за этим следил специальный уполномоченный райземотдела). Возили
также навоз со скотного и конного дворов на поля. Это было здорово,
дорога не близкая, едешь и чувствуешь себя совсем взрослым, при
большом, нужном деле, и только почмокиваешь лошадке: “Но, милая”.
Я часто замечал, что, хотя у многих работавших с нами парней и
девушек были кнуты, лошадей ими почти никогда не стегали. У меня
тоже был кнут - Клавдий Семенович изготовил его мне в подарок.
Сплетен он был очень красиво. С удобной ручкой. А на конце - ремешок
с кисточкой, чтобы не больно стегал. Но я просто носил его за
голенищем сапога - для форса.
В кузнице
Однажды бригадир Семен Семенович сказал: “Слушай,
Михалыч, завтра с утра пойдешь в кузню, подсобишь”. Кузнецом у
нас был Дмитрий Васильевич Частиков, вернувшийся с фронта на одной
ноге. А молотобойцем - его младший брат Ваня, немой, жилистый,
неимоверной силы человек. Он на спор поднимал лошадь. В кузнице
Дмитрий Васильевич приставил меня к мехам. Качать меха на первый
взгляд не сложно. Но это минут пять, десять, а дальше становится
тяжело. Качать надо без рывков, чтобы воздух в горн подавался
ровно, не расшвыривал уголь, обеспечивал ровный, сильный огонь.
Работа кузнеца - целое искусство. А дядя Митя был мастер высокого
класса. Помню, я как зачарованный смотрел на его работу. Вот он
выхватывает из горна раскаленную полосу железа, кладет ее на наковальню.
И пошла работа, молоток в его руках просто летает, выбивая разные
ритмы, похожие на красивую музыку. Прямо на глазах из полосы рождалась
красивая подкова, которую он бросал в колоду с водой.
С кузнецами я поработал недолго, две недели, но почувствовал,
как налились силой плечи, руки. Правда, и болели они у меня страшно,
особенно в первые дни. “Мужик”, - оценил меня Клавдий Семенович,
похлопывая по плечам, а я млел от удовольствия.
Из школы - с факелом
С приближением осени 1943 года мы с Витей стали
готовиться к школе. Мама сшила холщовую сумку с удобной лямкой
через плечо. Учиться в 6 - 7 классах мне пришлось в неполной средней
школе №1 поселка Белая Холуница, куда дружная орда из Федосят
(10 - 12 человек) ходила за 5 - 7 км каждый божий день при любой
погоде. Учились деревенские во вторую смену, уроки заканчивались
к 5 часам вечера, уже в сумерки. Когда мы выходили из поселка,
стояла тьма-тьмущая. Осенью в самую темень дорога наша освещалась
факелами, которые готовили заранее: в самодельную железную воронку
либо консервную банку, прибитую на длинную палку, наливалась смола,
все это обматывалось паклей и проволокой - факел готов. Для его
поджигания имелся целый набор (спичек-то не было): кремень, железное
кресало, трут из высушенного древесного гриба и пучок ленточек
сухой бересты. Все как у самых первых добытчиков огня. Света от
факелов, а их было 5 - 7, хватало на весь путь через лес, это
был самый темный участок. А когда выходили на поле, то вдали виднелись
огоньки родных Федосят. И в горку мы шагали быстрее, чем под горку,
в школу. Зимой было уже светлее от снега, но факелы мы с собой
все равно брали - боялись волков.
Постоянное общение с ребятами очень скоро привело мою речь в полное
соответствие с местной. Я начал чёкать: «Это чё?», «Ничё», «А
чё?» Говорить “пошто” вместо “зачем”. Наиболее запомнившиеся выражения
и слова: «оболочка» - одежда, «оболокаться» - одеваться, «баско»
- хорошо, «нишкни» - перестань.
Прощание
В январе 1943 года радио принесло радостную весть
о соединении войск Ленинградского и Волховского фронтов. Следом
пришло письмо от отца. Он писал, что скоро приедет за нами. Это
“скоро” наступило только летом 1944 года, когда блокаду полностью
сняли. Отец приехал в Федосята в летной форме майора ВВС, со многими
наградами и боевым пистолетом ТТ. Я был горд и счастлив. Деревня
встречала папу как вестника скорого окончания войны, хотя до ее
конца оставалось еще около года. Провожали нас тепло. Всей деревней
вышли за околицу. Отец достал пистолет и дал прощальный салют...
Спустя сорок с лишним лет судьба подарила мне возможность вновь
увидеть эти дорогие сердцу места. Выпала командировка на один
из заводов г. Омутнинска. И вот она, Белая Холуница! Вот школа,
стоит себе, родная! Вот тут я ходил с друзьями. Дорога, по которой
неслась машина, у леса свернула вправо. И на дальнем увале я увидел
Федосята. Комок подступил к горлу. “Что это с вами?” - деликатно
поинтересовался встречавший нашу группу директор завода. Я коротко
рассказал ему. “Так в чем дело, давай заедем в гости”, - предложил
он. Что удержало меня, до сих пор не пойму. Видимо, я просто испугался
разрушить то светлое, что осталось глубоко в сердце. Ведь многие,
кого я знал и искренне любил, уже ушли в мир иной. А те, кто моложе,
разве меня помнят? Так, пытаясь успокоить себя, я проехал мимо
своего далекого, трудного, но такого светлого детства. И мысленно
поблагодарил Бога за то, что он дал мне великое счастье встретиться
с ним еще раз.
Ю. ПИСКАРЕВ.
"Вятский край".
|
