Владимир Ситников (Из записной книжки). СовременникиВятские истории

В первых числах июня 1978 года, пробираясь в пушкинское Михайловское, остановился я со своим другом, художником Петром Саввичем Вершигоровым, в Ленинграде, в мастерской у живописца Леонида Васильевича Кабачека на канале Грибоедова.

 Кабачек гостеприимно предоставил крышу и стол. Днём ходили мы с Петром по музеям и выставкам, стремясь напитаться впечатлениями впрок. Он был тонким ценителем живописи и пояснял, чем хорош Сальвадор Дали, упивался нашей живописью в Русском музее.
По вечерам были встречи. В соседней с Кабачеком мастерской располагался невысокий, крепко сбитый, энергичный русоволосый художник Евгений Демьянович Мальцев. Фамилия была явно вятской. Сколько Мальцевых-то на Вятке?! В один из вечеров Евгений Демьянович пригласил нас к себе в гости. К сожалению, он оказался выходцем чуть ли не из смоленских мест, но разочарования из-за этого не произошло, потому что художником и собеседником был очень интересным.
На смотринах его работ Пётр Саввич оценил картины сдержанно, а на меня, не очень сведущего в тонкостях живописного мастерства, произвела большое впечатление картина Мальцева, на которой были изображены белый офицер в погонах и красный командир - два брата, склонившие головы перед могилой матери. Ситуация напряжённая, драматичная и даже трагичная. Художник пытался передать, что творилось в душах этих людей, к какой правде они пришли.
В художественной литературе подобное, пожалуй, уже воспроизводилось, а в живописи такого сюжета я не встречал и долго находился под впечатлением, оставленном полотном “Братья”.
Ещё бросилась в глаза философско-аллегорическая картина: озверевшая толпа изуверски поднимала на копьях обнажённого тощего человека. Картина называлась “Пророк”. Видимо, предугадал провидец неугодное толпе. Такое случается с непонятыми своим временем прорицателями. Большой смысл заключался и в этом полотне. Вот как пророчествовать-то, на свою голову!
И была ещё у Мальцева одна, близкая мне по материалу, картина. Изобразил на ней художник не то Олимп, не то Парнас, на котором просматривались знакомые лица известных ныне писателей. Называлась она “Современники”, но картина эта ещё не была готова, и Мальцев распространяться по её поводу не стал.
Прошло какое-то время, и я увидел мальцевский “Парнас” на стене в актовом зале Союза писателей РСФСР. На самой вершине горы, в мятущихся облаках, задумавшись, стоит в накинутой на плечи армейской шинели Александр Трифонович Твардовский, немного пониже сидит в позе мыслителя Василий Шукшин, затем можно узнать на склоне горы Василия Белова, Владимира Солоухина, Фёдора Абрамова, а около подножия склонил в думах голову Иван Афанасьевич Васильев - представитель самого земного жанра - очеркистики. Тогда он был властителем дум, его публицистикой зачитывалась вся Россия, особенно люди, живущие проблемами многострадальной деревни, так называемого Нечерноземья.
То, что художник выбрал из литераторов именно этих прозаиков и поэтов, не вызывало сомнений. Ну ещё две или три фигуры могли бы быть.
В начале 2004 года позвонил мне бывший редактор журнала “Наш современник” Сергей Васильевич Викулов и попросил написать очерк к 80-летию Ивана Васильева. Конечно, я не удержался и упомянул о мальцевском “Парнасе”, где фигурировал Иван Афанасьевич. Материал был опубликован в “Нашем современнике” (№ 7 за 2004 г.). Викулов поблагодарил меня за него.
Полной неожиданностью для меня оказался звонок из Великих Лук. Работница музея Ивана Васильева спросила, точно ли Иван Васильев изображён на картине Мальцева? А то встретилась она с коллегой из Архангельска, и та склонна считать, что на картине изображён не Иван Васильев, а известный поэт Александр Яшин, много сделавший для укрепления Вологодской писательской организации, а своими рассказами “Рычаги” и “Вологодская свадьба” в 60-е годы прорубивший путь критическому реализму в соцреализм, за что был подвергнут суровой критике.
Портретно Васильев и Яшин смахивали друг на друга: тот и другой носили усы и длинные волосы. Говорят, Александр Яшин, которого въяве мне видеть не удалось, был рыжий, но и Иван Афанасьевич был не брюнет. К тому же седина сравняла обоих. Ввела меня музейщица в сомнения. Позвонил в Ленинград, но кого изобразил Евгений Мальцев на Парнасе, уточнить не удалось. Художник к этому времени умер.
Я рассудил так: по хронологии Александр Яшин должен бы был находиться на картине выше Солоухина, Белова и Шукшина, а тут в самом низу. Значит, не он. Тем более картина создавалась в конце 70-х, когда Иван Васильев был в зените славы, получил Ленинскую премию за очеркистику, а о Яшине вспоминали всё меньше. И главное - Сергей Викулов, который во времена Яшина руководил Вологодской писательской организацией, нисколько не усомнился в том, что на картине Васильев.
В конце концов я пришёл к выводу, что оба писателя достойны того, чтобы попасть на литературный Парнас, изображённый Мальцевым. Особым почтением я проникся к Александру Яшину (Попову), когда побывал в его родной деревне Блудново Никольского района Вологодской области и на знаменитом Бобришном угоре, что на берегу чудесной реки Юг. На этом угоре завещал он похоронить себя.
Мы с кировским поэтом Николаем Пересторониным положили цветы на его могилу. Я подумал, что надо бы побывать и на могиле Ивана Афанасьевича. Столько он всего сделал у себя в селе Борки, а в литературе... И жаль, что теперь мало кто об этом помнит.
Иван Васильев не только много и хорошо писал. Он отводил душу, строя в Борках культурный центр, куда входили: музей, библиотека, выставочный зал, дом экологии и домик для гостей-друзей. Он отыскал в архивах фронтовые газеты, установил фамилии поэтов-фронтовиков, оставшимся в живых направил письма. Наш поэт Овидий Любовиков в 1944 году воевал в этих местах. Путь его 119-й гвардейской морской дивизии проходил через Борки. И, конечно, получив приглашение, мечтал он вернуться в свою фронтовую юность. “Тянет и давно, и сильно - вяжут ноги пустяки! - глянуть, как Иван Васильев здравствует в селе Борки”.
В 1989 году Овидий Михайлович побывал в День Победы в Борках у Ивана Афанасьевича. Через 45 лет произошла у него встреча с Борками. Вернувшись в Киров, Овидий Михайлович с восторгом рассказывал нам, как много сделал там Иван Васильев, какую благородную цель поставил, и, конечно, о Псковщине. Он помнил Великие Луки в руинах, когда земля была разорена до пепла, а тут Борки гостеприимно и трогательно встречали его - участника освобождения Псковщины от фашистов. И родились новые стихи.
А Николай Пересторонин после поездки в Никольское написал стихотворение о Бобришном угоре и яшинских местах, которое стало ключевым в его сборнике “Окно в Венецию”.
И вот думаю: ни Александр Яшин, ни Иван Васильев не должны быть в обиде. Наши кировские поэты не забыли ни того, ни другого, а кто из них на Парнасе, теперь не определишь. Оба должны быть там.

Поместить ссылку в:

Есть мнение по этому поводу? - оставьте свой комментарий.

Имя:
Комментарий:
Код с картинки:

Комментарии:

Пока еще нет комментариев.