|
Шаганэ ты моя, Шаганэ…Персона
Чем для поэта Сергея Есенина закончились морально тяжелые поездки по Европе и Америке...
Улеглась моя былая рана -
Пьяный бред не гложет
сердце мне.
Синими цветами Тегерана
Я лечу их нынче в чайхане.
Так начиналось одно из первых стихотворений, составивших потом знаменитые “Персидские мотивы”. И строки эти - отзвук длительных и морально тяжелых для поэта поездок с Айседорой Дункан по Европе и Америке, а между ними - беспорядочной столичной жизни, с лихвой отразившейся в “Москве кабацкой”. Только зная об этом, можно представить и понять всё значение свидания Сергея Есенина с Кавказом осенью 1924 года, его выздоровление, в первую очередь духовное, и щедрый свет встречи с прообразом его пленительных стихов, посвящённых Шаганэ.
«Огнеопасные»
отношения
Но оглянемся назад, на ту самую злополучную поездку со звездой-танцовщицей, ставшей к этому времени его женой. “Поверишь, минуты не мог уделить работе, чтобы сесть за стол, за стихи. То гости мешают, то встречи и банкеты. А останешься с Изадорой - и поговорить не о чем. Она по-русски ни бельмеса, я по-английски - тоже ни слова”, - рассказывал после Есенин литератору Ивану Рахилло. А в Берлине уже через месяц путешествия он пишет И.И. Шнейдеру: “Берлинская атмосфера меня издёргала вконец... она же (Айседора. - В.К.) как ни в чём не бывало скачет на автомобиле то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моём несогласии - истерика”.
Когда же терпение поэта кончилось и он попытался уединиться хотя бы на время в одном из частных пансионов Берлина, то вот чем это обернулось (по воспоминаниям писательницы Натальи Грандиевской-Толстой): “...На четвёртую ночь она ворвалась, как амазонка, с хлыстом в руке в тихий семейный пансион на Уландштрассе... Есенин играл с Кусиковым (поэтом. - В.К.) в шашки... Увидя её, Есенин молча попятился и скрылся в тёмном коридоре.
Айседора носилась по комнатам, как демон разрушения... От ударов её хлыста летели вазочки с кронштейнов, рушились полки с сервизами... Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда, перешагнув через груды черепков и осколков, она прошла в коридор и за гардеробом нашла Есенина.
...Есенин надел цилиндр, накинул пальто поверх пижамы и молча пошёл за ней. Кусиков остался в залог и для подписания пансионного счёта”.
И это было ещё в начале поездки! Есенин не скрывал, что отношения с Айседорой очень скоро стали “огнеопасными”. “Любит, чтобы ругал её по-русски, - не то объяснял, не то оправдывался он. - Нравится ей!”.
Но не только неудачная женитьба отравляла эти поездки. Примечательны такие детали в рассказе поэта, выходца из России, Мориса Мендельсона о встрече Давида Бурлюка с Есениным в Нью-Йорке, на которую тот взял молодого друга.
“...И наконец вопрос Бурлюка, повторенный бог знает в который раз (“Так что же желал бы Сергей Александрович увидеть в своеобразнейшем городе Нью-Йорке?”), вызвал у Есенина особенно резкую вспышку. Он вскочил с места, пробежал по комнате, а затем в неожиданно категорической форме - от первоначальной куртуазности не осталось почти следа - объявил: никуда он здесь не хочет идти, ничего не намерен смотреть, вообще не интересуется в Америке решительно ничем”.
И это, в общем-то, понятно: сроднившийся с истинной Россией так, как мало кому привелось, он не принял буржуазной цивилизации, не мог понять власти денег на Западе и потому не хотел пополнять свои познания об этом мире. Издательские планы за рубежом то и дело трещали - и по объективным обстоятельствам (да и что за поэзия Есенина - не на русском?!), и потому, что Айседора не давала ему возможности претворять эти планы в жизнь, постоянно гастролируя и не отпуская поэта ни на шаг от себя.
Вот в таком настроении вернулся Есенин на родину и вскоре отправился на Кавказ, в эту Мекку русских поэтов, ставшую к тому времени частью огромной страны, связанной многими и многими узами с Россией, в том числе литературными.
«Нежностью пропитанное слово»
И в Тифлисе, и в Батуме (так его называли тогда), и в Баку Есенина встречали и принимали как известного русского поэта, много печатали, в том числе и выходившие из-под пера “Персидские мотивы”.
...Или снова, сколько ни проси я,
Для тебя навеки дела нет,
Что в далёком имени - Россия -
Я известный, признанный поэт.
У меня в душе звенит тальянка,
При луне собачий слышу лай.
Разве ты не хочешь, персиянка,
Увидать далёкий синий край?
Я сюда приехал не от скуки -
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла...
(“Никогда я не был на Босфоре”).
Самые задушевные стихи цикла Есенин посвятил совершенно конкретной молодой женщине, учительнице армянской школы в Батуме, Шаганэ Нерсесовне Тальян.
“Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы”, - вспоминала Шаганэ.
В Батуме она снимала комнату с сестрой Катей, тоже учительницей. В тот вечер к ним вбежала соседка и сообщила, что известный русский поэт хочет познакомиться с Шаганэ. По-видимому, не только молодая учительница обратила на него внимание, выходя из школы, но и он на неё. “Мы пошли, - рассказывала Тальян. - От нас и гостей в крохотной комнатке Иоффе (соседки) стало невозможно тесно. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк”.
Вполне возможно, что Шаганэ могла стать очередным увлечением поэта. И от неё зависело, какую форму примут эти взаимоотношения. И, несмотря на то, что к этому времени она была свободна (замуж вышла рано, но вскоре муж умер, оставив её с сыном), Шаганэ по роду своей чистой души подняла их знакомство на иной уровень, более высокий и в то же время более душевный. И Есенин, после тягостных месяцев близости с чужой духовно, хоть и прекрасной, и талантливой Айседорой Дункан, которая по-своему действительно любила его, словно обрёл былую веру в красоту женщины (не только внешнюю!), её ум и сердечную преданность.
“Когда Есенин встречал меня в обществе других мужчин, например, моих коллег-преподавателей, то подходил сам, знакомился с ними, но уходил обязательно со мной.
Всегда приходил с цветами, иногда с розами, но чаще с фиалками. Цветы сам очень любил.
...На следующий день, уходя из школы, я опять увидела его на том же углу. Было пасмурно, на море начинался шторм. Мы поздоровались, и Есенин предложил пройтись по бульвару, заявив, что не любит такой погоды и лучше почитает мне стихи. Он прочитал “Шаганэ ты моя, Шаганэ...” и тут же подарил мне два листка клетчатой тетрадочной бумаги, на которых стихотворение было записано. Под ним подпись: “С. Есенин”.
В другие встречи, которые теперь происходили почти ежедневно, он читал новые стихи из этого цикла.
Руки милой - пара лебедей -
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.
Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про то же снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово.
(“К новым надеждам”).
А 4 января уже нового, 1925 года поэт принес сборник своих стихов “Москва кабацкая” с автографом, написанным карандашом: “Дорогая моя Шаганэ, Вы приятны и милы мне. С. Есенин”. И хотя книгу эту он дарил, очевидно, с удовольствием, но в творчестве его уже был сделан шаг к свету и добру, к новым надеждам.
“...Как-то я заболела, а сестра уходила на службу. Все три дня, пока я болела, Сергей Александрович с утра являлся ко мне, готовил чай, беседовал со мной, читал стихи из “Антологии армянской поэзии”. Содержание этих разговоров мне не запомнилось, но можно отметить, что они были простыми, спокойными.
Есенин взял себе на память мою фотографию, причем он сам ее выбрал из числа других.
Это снимок 1919 года. Я снята в гимназической форме. На обороте карточки я своей рукой сделала надпись.
В другой раз он сказал мне, что напечатает “Персидские мотивы” и поместит мою фотографию. Я попросила этого не делать, указав, что его стихи и так прекрасны и моя карточка к ним ничего не прибавит.
...С.А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни”.
(Шаганэ Тальян,
1959 год).
А нам остаётся быть благодарными этой молодой женщине, чей образ надолго остался не только в сердце Сергея Есенина, но и в сокровищнице мировой литературы.
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
Потому, что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.
Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи -
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле
Про волнистую рожь при луне.
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне...
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
Степное пенье прозвенело бронзой
“Персидские мотивы” вошли в сокровищницу мировой лирики, как и поэзия Пушкина, которого Есенин боготворил. Вот отрывок из воспоминаний его современника, литератора Ивана Рахилло:
“...Москва торжественно отмечает 125-летие со дня рождения Пушкина.
У Дома Герцена собираются писатели. Много знакомых: Казин, Орешин, Кириллов, Городецкий. Есенин в сером костюме, в руках огромный венок из живых цветов. Вот кто-то тронул его за плечо, и он быстро, с юношеской готовностью обернулся к приятелю, и на лице его сразу зажглась добрая, широкая улыбка. Казалось, он улыбался всему миру: деревьям, дню, облакам, людям, цветам, - улыбка у него была чистосердечна и жизнерадостна, он будто звал улыбаться с собой всех окружающих.
...Есенин читает, вытянув вперёд свои руки и будто дирижируя ими над головами собравшихся:
...А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе -
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.
Но, обречённый на гоненье,
Ещё я долго буду петь...
Чтоб и моё степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть!
Пушкин - вот чьё сердце согревало мечту Есенина, чей немеркнущий образ постоянно сиял в его собственном сердце!”.
Остаётся добавить, что осуществилась мечта Есенина - его “степное пенье” прозвенело-таки бронзой, встало в один ряд с именем Пушкина... И не случайно в Москве на похоронах гроб с его телом был трижды обнесён вокруг памятника Пушкину, что было в высшей мере человечно и справедливо, открывало двери к самой главной встрече двух русских гениев.
А нам остаётся благодарить судьбу за роскошный для каждого живого сердца подарок - поэзию Сергея Александровича Есенина.
Валентина КОРОСТЕЛЕВА
Есть мнение по этому поводу? - оставьте свой комментарий.
Комментарии:Пока еще нет комментариев.
|
