|
Игорь Губерман: «Гарики» не на каждый деньПерсона
К поклонникам творчества Игоря Губермана себя не отношу. Мне гораздо ближе поэтическая краткость Алексея Решетова, вселенская наполненность его восьмистиший и четверостиший, вроде классического стихотворения:
Любимая, стой, не клянись, все равно
Кому-то из нас надоест постоянство.
Но ты меня бросишь, как камень на дно,
А я тебя брошу, как птицу в пространство.
Но и выступление Игоря Губермана в Кировской филармонии я не пропустил, резво расшифровал диктофонную запись его общения с залом и ответов на мои вопросы, набросал по горячим следам небольшую заметку, а потом споткнулся. Дело застопорилось, перешло в фазу размышлений (и не только об адекватном переносе на газетные площади услышанного). Хотя, не буду лукавить, адекватность тоже беспокоила. Читал-то Губерман без купюр, цензуры и умолчаний, а вот как будут выглядеть цитаты с многоточиями в газете... Сам-то Губерман себя подобными сомнениями не мучил, декламируя с места в карьер:
Нынче бледный вид у Вани,
Зря ходил он мыться в баньку,
Потому что там по пьяни
Оторвали Ваньке встаньку.
Или:
Я храню еще облик достойный,
Но душевно я выцвел уже.
Испарился мой дух беспокойный,
И увяли мои фаберже.
Но чаще все-таки называл все эти “фаберже” и “встаньки” своими именами. Зал с готовностью отзывался смехом. Чувствовалось, публика собралась подготовленная. А неподготовленных сам Губерман сразу же предупредил о некоторых особенностях своего творчества:
- Я тупо и усердно делаю эти предупреждения с тех пор, как начал слагать стишки. Первое - в них попадаются крылатые строчки из русской классики, есть четверостишия, написанные вместе с Некрасовым, Пушкиным, Тютчевым, Фетом. И советской поэзией я никогда не брезговал, сочинив однажды с Щипачевым:
Любовь - не вздохи
на скамейке
И не прогулки при луне.
А кто женился на еврейке,
Тот это чувствует вдвойне.
Попутно позавидовав одному стихотворцу из Израиля, “замесившему на Некрасове” двустишие:
Войдет ли в горящую избу
Рахиль Исааковна Гинзбург,
Губерман вынес и второе предупреждение:
- Друзья, вы знаете, что интересно? Всем известно, что в моих четверостишиях попадается ненормативная лексика. Но я опять и опять предупреждаю об этом. Потому что ужасно не люблю покраснение кожи лица у напряженных зрителей. Многие из вас смеются нервно, видимо ощущая подсознательный страх за детей и внуков, которые эту ненормативную лексику могут впитать. Не волнуйтесь, они еще ощутят счастье полного знания великого и могучего языка, который просачивается просто из воздуха, без посредников. На самом деле наше ухо, привыкшее к невероятной пластичности русского языка, само не допустит неприличного поворота понятия, слова. Простой пример: товарищ у меня сидел в лагере, еврей-хозяйственник по фамилии Райзахер, так кличка у него была Меняла. А с детьми и внуками такая история. Бабушка - филолог, окончившая в свое время факультет русского языка Петербургского университета, взяла на себя заботу об образовании внука, который приехал в Америку в возрасте одного года. Сейчас ему семь или восемь лет, у него прекрасный русский язык, который позволяет ему читать “Евгения Онегина” в подлиннике. И вот представьте себе такую картину: вторая половина декабря, гололед, старый да малый выходят из дома, идут к машине, и внук говорит: “Бабушка, однако, скользко на дворе, дай, пожалуйста, руку. По крайней мере нае...немся вместе...”
Стоял у микрофона немолодой человек в светлой рубашке, с непередаваемой интонацией немножко уставшего от самоиронии оптимиста читал вятской публике свои “гарики”, временами закатные. Вспоминал, как в одном городе на одном концерте одна девушка написала ему дивную записку: “Можно с вами хотя бы выпить, а то я замужем”. Рассказывал о своем отце, советском инженере, который, замечая, с кем его сын общался и пил в юности, сказал: “Гаренька, тебя посадят раньше, чем ты этого захочешь...” Случай в Бутырской тюрьме, где друзья-художники устраивали выставку своих произведений, приводил как пример всё возрастающей известности - ведь начальник тюрьмы, узнав, что у сочинителя “гариков” с собой только израильский паспорт, сказал: “Губермана я пущу по любому паспорту и на любой срок!” И про случай в Кёльне не забыл поведать, поскольку говорил там со сцены что-то нейтральное, а правая задняя четверть зала умирала со смеху. Почему? Потому что у какой-то женщины “ожил” мобильный телефон, она его открыла и сказала: “Не могу с тобой разговаривать, я на Губермане сижу...” Когда мобильник зазвонил в зале Кировской областной филармонии, Губерман был занят делом - разбирал адресованные ему записки. Но на звонок среагировал мгновенно, негромко бросив в зал: “Меня нет...”
Не вчера это было, не позавчера. Почему вспоминаю? Почему не до конца сработал закон услышанного анекдота: посмеялся и забыл? Потому что и так бывает: анекдот забывается, а рассказчик - нет. Тем более такой, последователей у которого - легион. “Гарики”, остроумные, едкие четверостишия, приправленные соленым словцом, - чисто губермановское изобретение, это уже потом пошли всевозможные “вишенки”, “валики”, “юрики”, “светики”. “А одна баба написала целых два тома “иришек”, - не сердито говорил в Кирове Губерман, утверждая при этом, что к графоманам относится хорошо, но каждый должен заниматься своим делом.
Он и занимается своим, не останавливаясь на достигнутом. Прежние его “гарики” цитируют в застольях и в банях, а то и на пресс-конференциях, а он все “подкидывает” материал. И хотя новые его “гарики” уже не на каждый день и разведены по циклам, все как-то к месту, о выпивке ли они, о женщинах или о старости.
Приходит возраст замечательный,
Нас постепенно усыпляющий.
Мужчина я еще старательный,
Но уже мало впечатляющий.
Губерман нынче, как камертон, настроенный на аудиторию. Несколько отстраненно читая о том, как “евреи всех национальностей создать пытаются одну”, он немножко зондирует зал, улавливает малейшие изменения настроений после вброшенного им же: “Давайте я вам просто почитаю про евреев, вам пора знать правду о нас...” Понимая по ходу, что такой акцент на пятом пункте не всех радует, намекает: “Во втором отделении буду читать о России, оттянемся по полной...” И опять перестраивается, замечая, что и это не срабатывает. Ему нужен зритель, мгновенно реагирующий, принимающий его поэтическое нахальство или отвергающий напрочь, цитирующий через десятилетия или забывающий услышанное тут же. Книги книгами, а без внимающей аудитории “гарики” сохнут, как послеоперационные больные. Случившееся с Губерманом в иерусалимской реанимации тому подтверждение.
- Года три назад у меня была тяжелая операция, - рассказывал Губерман. - В предоперационной, уже немножко уколотый, я ждал своей очереди, и молодые ребята-анестезиологи говорили, заглядывая в палату: “Мы вас очень любим, постараемся все сделать хорошо. Но как вы себя чувствуете?” “Плохо, - говорю я, - начинайте без меня...” Они засмеялись и ушли. А после операции опять повалил народ, кто на иврите говорил, кто на русском, вот только один парень лет тридцати долго не уходил, все спрашивал: “Игорь Миронович, почему вы ничего не едите, надо бы есть, уже второй день. Может, вам выпить надо?” Я говорю: “Конечно, надо. А у тебя есть?” Он и говорит: “Есть” - и называет марку виски, которое я очень люблю. “Неси, - говорю, - скорее, только спроси у моего профессора, можно ли мне употреблять”. А он в ответ: “Чего вы меня обижаете, я и есть ваш профессор...” Принес полбутылки виски, я немножко отхлебнул, вечером еще добавил и пошел стремительно выздоравливать и даже сочинять стишки...
Пора уже налить под разговор,
Закуску покромсавши на куски,
А после песню грянет мощный хор,
И грусть моя удавится с тоски,
- читал Губерман сразу после рассказанной им истории, которая воспринималась уже не как факт биографии, а служила своеобразной “подводкой” к следующему четверостишию “про выпивку”:
Я рад, что вновь сижу с тобой,
Бутылку мы с тобой откроем,
Мы объявили пьянству бой,
Но нужно выпить перед боем.
Казалось, это был не творческий вечер, а театр одного актера, у которого всё в строку. Биография же коренного москвича, отправившегося в школу со второго класса, закончившего технический вуз, поменявшего несколько профессий (от помощника машиниста до журналиста) и написавшего несколько научно-популярных книг, меньше работает на образ отмотавшего срок сочинителя “гариков”, чем рассказ о том, как один пахан советовал ему проситься в ту же “зону”, если что, а тракторист Петя, выкушав 0,8 плодово-ягодного, расточал хмельные похвалы сидельцам, утверждая: “Плохих не садят”.
Потому и стоить заметить, что особенности творчества Губермана не в том, что в его четверостишиях попадаются заемные строчки и ненормативная лексика. Многие поэты делают это, но большого значения подобным упражнениям не придают, в книги не включают, предпочитая показывать отдельные достижения узкому кругу друзей. Губерман же сделал из своих “гариков” жанр, в котором чувствует себя как рыба в воде. А на крючок попадаются те, кто за легкостью его отношения к жизни и творчеству ничего, кроме легкости, не видят, поговаривая: “Ему и биографию сделали...” Но тут как с Бродским: с созданием биографии помогут, а стихи слагать все равно самому придется.
Впрочем, Бродский свои творения называл стишками. И Губерман тоже...
Николай ПЕРЕСТОРОНИН, "Вятский край"
Есть мнение по этому поводу? - оставьте свой комментарий.
Комментарии:
|
